Mário de Carvalho. A ALGARAVIA / Мариу де Карвалью. Кирпичный язык

30 июня стали известны имена победителей I Международного русско-португальского конкурса литературного перевода "Иными словами", в котором я имела честь принимать участие. Здесь можно посмотреть результаты, и еще тут можно почитать подробнее о конкурсе. Мой перевод первого рассказа (всего в задании их было 3) был отмечен жюри, как "Лучший перевод рассказа Мариу де Карвалью", в чем я вижу повод для гордости и чем решила сегодня с вами поделиться. 

Несомненно, мне еще многому нужно учиться и набирать опыт, но пока я хотела бы показать вам свой перевод, а также оригинал рассказа. 

После того, как я отослала работу на конкурс, я увидела некоторые ошибки, неточности в моем переводе, кое-что мне уже хотелось бы поправить, но сегодня я все же выкладываю перевод в том виде, в каком его читало и оценивало жюри. 

Позже я еще расскажу вам об авторе, о его цикле рассказов Casos do Beco das Sardinheiras (в которую входит этот рассказ), тем более, что моим супер призом стала книга, с автографом автора (жду ее с превеликим нетерпением). А сегодня — прошу, читайте рассказ, недоступный до сегодня русскоговорящим читателям в моем переводе, а ниже — оригинал. 

Мариу де Карвалью

Кирпичный язык

Однажды на выходе из Тупичка с Кином Амброзиу приключилось несчастье.

Кин был водопроводчиком, всегда безотказным, готовым помочь, за что его в округе уважали. Хотя и была у него одна раздражающая черта: любил языком почесать.

Стоило лишь кому поздороваться, как он уже давай объясняться, про жизнь свою рассказывать, подталкивать, тянуть собеседника за лацканы пиджака, размахивать руками, чертить в воздухе растопыренными пальцами. Если его кто-то перебьет и отвлечет внимание слушателя — Кин нетерпеливо переминается с одной ноги на другую, разглядывая невидимые дали, повторяя свои робкие «пссст», страстно желая возобновить беседу с того момента, на котором его прервали. И если человек прощался, пользуясь любым удобным случаем, Кин прямо-таки впадал в отчаяние, расстроенный, что не вывалил все, что у него было: вяло махал рукой, проводил языком по губам, пытался позвать уходящего снова, жест повисал в воздухе, он чесал затылок, качал головой и, наконец,  уходил — раздосадованный, огорченный.

И вот как-то раз шагал он к выходу из Тупичка, руки в карманах, прокручивая в голове упущенные подробности последнего разговора с Зе Обрубком (излюбленная его жертва по причине естественных трудностей передвижения), как на него это самое несчастье и свалилось.

Одна черепичина, от тяжести ласточкиных гнезд, оторвалась — клак! — и с самой высоты — памбуц! — треснула Кина по башке, отчего тот сразу растянулся на земле.

После приличествующих случаю воплей и причитаний, Кина отправили в больницу, откуда он вышел своими ногами, зато с целым тюрбаном бинтов на голове.

Но когда люди спрашивали его:

— Ну как ты, Кин?

Отвечал он так:

— Оби, оби, тагарикая бослуна. Немемеда Кванталик.

Тут каждый так и разевал рот от удивления, пока Кин шпарил дальше, стараясь, судя по всему, передать все подробно, не забывая в потоке слов и о своей богатой жестикуляции:

— Согрубил миццарин — так катамбуц — мисуруру топаикно, и так далее. 

Длилось это около часа. Что удивляло народ больше всего, так это то, что Кин, казалось, отвечал на заданные вопросы, вставлял слова там, где надо, только все время на этом бредовом наречии.

Решили его испытать и спросили, как поживают его почки (обычная для него жалоба в счастливые времена) и Кин тут же взвился:

— Нек, нек, соломатор каразакий, — и приложил руки к бокам.

А что это там на пиджаке у тебя прицепилось?

— Груват? — сказал Кин и осмотрел лацканы пиджака.

Народ не унимался:

—Глянь-ка, какая-то девчонка из окна тебе глазки строит!

И Кин, задрав нос, выискивал окошко.

Сомнений не было. Что-что, а родную речь Кин понимал. Вот только говорить по-португальски разучился и нес какой-то бред.

— Опа! — подытожил Зе Обрубок. — Вот это и называют помесью хрена с ландышем…

Последующие дни каждый мог видеть, как Кин бродит от двери к двери, от одной компании к другой, отчаянно пытаясь рассказать о своих делах, а его абракадабру никто не понимает.

В тот день он как раз пробежал вглубь Тупичка, к бедняге Зе Обрубку, который с отсутствующим видом вяло бормотал: «Ну да, ну да…», как вдруг Зеку-из-Депо, за игрой в орел-решку с Андраде-с-Луны и Вонючкой Вазом, прозванным так за то, что никогда не мылся, осенило:

— А что, может, разузнаем, в какой стране говорят на таком языке, да и отправим туда Кина? Напишем в газеты…

— Даже не думай! — возразил Вонючка Ваз. — Парню это не понравится. Он же здесь вырос.

— Да, и потом, — продолжил Андраде, позвякивая монетами в горсти, — он-то говорит, но может и сам того языка не разумеет. Зато соображает, что мы ему толкуем…

 Но Зека обозревал носки сапог с видом человека, который зрит в корень. Затем он поднял палец и изрек:

— Идея! Кин стоял вот так, когда схлопотал по башке, так или нет?

Точно так.

— И черепица упала слева, так или нет?

Ну да, похоже, так.

— Значит, — заключил Зека, разводя руками, — треснем его справа, вдруг ему полегчает.

Все сочли это предложение не лишенным смысла, хотя и несколько рискованным. Ведь стоит чуть переборщить — и выйдет опасно для жизни. А если маловато дать — эффекта не получится.

Тут Андраде разложил все по полочкам. Нужно бросить такую точно черепицу, с того самого места, только на другую сторону головы Кина. Так не будет сомнений относительно силы удара. Дело стало за снайпером.

И все пошли умасливать дядюшку Боржеса, он ведь некогда был прекрасным игроком в городки, и, тот, разомлев от признания своего мастерства, сразу же согласился пособить лечению Кина.

Дело бы не обошлось без Зе Обрубка. Тот, не очень-то доверяя способностям дяди Боржеса, согласился только под угрозой целого вечера с Кином взаперти в доме Кошатницы.

— Ладно, ладно, — сказал он, наконец. — Но если огреете меня этой черепицей, раскошеливаться вам, да?

На следующий день, в воскресенье, три фигуры крались по крыше здания галантерейщика. 

С намеченного заранее места Зе Обрубок позвал Кина.

— Кин, Кин, ходь сюда, парень, расскажи-ка про свою аварию!

Кин расцвел, развернулся и давай рассказывать:

— Разнейгу сравать мириошка…

Поглядывая то на карниз, где распластался дядя Боржес, поддерживаемый Зекой, то на Кина, что соловьем заливался, рассказывая свою историю, Зе Обрубок пытался верным образом расположить пациента для операции. Он то подъезжал на своей коляске, то отъезжал, то туда-сюда разворачивал ее на несколько градусов. А Кин следовал за каждым его движением, в безотчетном желании видеть глаза собеседника.

С крыши казалось, что они кружатся в странном танце, состоящем из мелких шажков и поворотов. Несколько раз Кин наступал на крестик, заранее отмеченный мелом, но сходил с него слишком быстро, и дядя Боржес не успевал среагировать. 

Наконец Зе Обрубок рявкнул:

— Погодь, ты это слыхал?

Кин замер, прислушиваясь.

Самое время.

С крыши дядя Боржес, с черепицей в руках, прицелился, зажмурив один глаз и— кимбуц! — черепица приземлилась точно с правой стороны головы Кина, который сразу же упал без сознания.

— Фуух, — сказал Зе Обрубок, отирая пот со лба.

Скорая не заставила себя ждать, отвезла Кина в больницу на машине с мигалкой.

Вечером жители Беку увидели его — идет, а голова снова вся в бинтах. Бросились к нему:

— Кин, тебе лучше? Ну как же так, парень?

Кин растерянно оглядел их и сказал:

— Ничего не понял, что вы говорите, елки-палки. Вы что, смеетесь надо мной, что ли?

Три друга вначале возликовали, потому что Кин снова говорил человеческим языком. Но радость их померкла, как только стало ясно, что на этот раз Кин ничегошеньки не понимает, как будто теперь они говорят на странном языке.

И выходило так:

Его спрашивали: Ну, Кин? А ему слышалось: Совонов, Кин? Его спрашивали: Болит еще? А он слышал: Габалит ньед зва?

Пока беспорядочная толпа окружала ругающегося мрачного Кина, Зека-из-депо и Андраде отошли в сторонку, смущенные и растерянные.

Андраде рискнул предложить:

— Ребят, а если мы треснем его по темечку? Вдруг поможет…

— Заткнись, а? — ответил Зека. — По всему, лучше никому не знать о том, что было.

Кин понемногу выучился понимать язык жестов.

Кто не знал бы всей истории, принял бы его за немого.   

Mário de Carvalho

A ALGARAVIA

UMA OCASIÃO, à saída do Beco, o Quim Ambrósio teve um acidente. O Quim era canalizador, sempre pronto a fazer jeitos e por isso muito benquisto na zona. Tinha porém uma tineta que incomodava: falava pelos cotovelos.

Desse alguém um bom-dia ou uma boa-tarde ao Quim e logo ali o via a conversar, a contar vidas, a dar cotoveladas, a puxar o parceiro pela banda do casaco, a desenhar grandes gestos de mãos espalmadas. Fosse alguém interromper e distrair a atenção do interlocutor, aí estava o Quim impaciente, apoiando-se num pé e noutro, olhando as nuvens, ensaiando um «psst» tímido, ansioso por retomar a palestra no preciso ponto em que a tinha deixado. E se o outro se despedia, aproveitando qualquer ocasião azada, o Quim ficava quase num desespero, receoso de não ter contado tudo o que havia para contar: fazia um gesto mole de mão, passava a língua pelos beiços, deixava outro gesto de chamamento suspenso no ar, coçava a cabeça, abanava-a, e lá abalava, enfim, insatisfeito e entristecido.

Numa destas alturas, ia ele a sair do Beco, de mãos nos bolsos, remoendo ainda alguns casos que se tinha esquecido de pormenorizar ao Zé Metade (sua vítima favorita por dificuldades naturais de locomoção), quando o acidente ocorreu.

Sobrecarregada com o peso dos ninhos de andorinha, uma telha deu de si – clac! – e veio por aí abaixo de escantilhão – poclop! – até dar na cabeça do Quim, que logo ali ficou estendido.

Seguiu-se a algazarra do costume destas ocasiões e o Quim foi levado para o hospital, donde regressou já por seu pé, com a cabeça enfiada num descomunal turbante de compressas.

Mas quando as pessoas lhe preguntaram:

– ‘Tão, Quim, como é que isso vai?

Ele respondeu o seguinte:

 – Obi, obi, tagarik boslua. Nememed Kwantalik.

E todos levaram a mão ao queixo, muito intrigados, quando o Quim rompeu por aí adiante, a explicar tudo a eito, pelos vistos, com grande gesticulação e escorreita fluência de palavrório:

– Sogrub mizzarin – tac cataplac – misururu topaïk, etc.

E assim foi discorrendo durante pelo menos três quartos de hora. O que causava mais espavento naquele pessoal todo é que o Quim parecia responder às perguntas que lhe eram feitas, colocando a conversação nos sítios certos, mas sempre naquela língua escanifobética como tudo.

Então entraram a fazer experiências: perguntaram-lhe se se sentia bem dos rins (sua queixa habitual) e logo o Quim respondeu:

– Nhec, nhec solimador carazac. – E levou as mãos aos flancos.

E que coisa era aquela que trazia dependurada do casaco?

– Gruwat? – disse o Quim, e logo se voltou para observar as abas do casaco.

E insistiram:

– Olha que lá em cima, naquela janela, está uma gaja a fazer-te olhinhos.

E o Quim de nariz no ar à procura da janela.

Não havia dúvidas. Lá perceber o que se dizia, percebia o Quim. Tinha era desaprendido de falar português e falava antes aquele linguajar esquisito.

– Safa! – observou o Zé Metade. – Isto é o que se pode chamar um completo baralhanço de género humano com Manuel Germano…

E nos dias seguintes todos puderam observar o desespero do Quim, de grupo em grupo, de portal em portal, a tentar contar a sua vida, naquele idioma arrevesado, a quem não o podia compreender.

Estava ele a discorrer lá ao fundo do Beco, para o pobre do Zé Metade, que de ar sorumbático e boca atravessada lhe ia dizendo: «Pois, pois», quando o Zeca da Carris, que jogava as moedas com o Andrade da Lua e o Malcheiroso Vaz, assim chamado porque nunca tomava banho, teve uma ideia:

– Então e se a gente descobrisse em que terra é que se fala aquela língua e mandasse para lá o Quim? Fazia-se uma subscrição nos jornais…

– Nem pensar em tal semelhante! – objectou o Malcheiroso Vaz. – Isso era um grande desgosto para o rapaz, que sempre foi aqui criado.

– Além disso – completou o Andrade, esfregando as moedas umas contra as outras na palma das mãos –, ele fala a língua, mas se calhar não a compreende. Ele entende é tudo o que a gente diz…

Mas o Zeca olhava para a biqueira das botas com um ar muito sério de quem pensa a fundo. Vai daí, alçou o dedo e diz:

– Já sei! O Quim está assim por ter levado aquela porrada na cabeça, é ou não é?

Que era, sim senhor.

– E a porrada foi no lado esquerdo da cabeça, foi ou não foi?

Que tinha sido, pois.

– Então – concluía o Zeca abrindo muito os braços –, dá-se-lhe outra porrada do lado direito e ele se calhar fica bom.

Todos consideraram aquela uma sugestão razoável, embora um tanto arriscada. É que podia dar-se com força de mais e era perigoso. Ou com força de menos e era ineficaz.

Mas o Andrade veio com uma solução própria, em voz muito pausada. Era fazer cair uma telha igual, do mesmo sítio, sobre a outra metade da cabeça do Quim. Assim não haveria dúvidas sobre a propriedade do embate. A questão era o acerto da pontaria.

E foram todos dali aliciar o tio Borges, que tinha sido em tempos grande jogador de chinquilho, e que, muito lisonjeado por ver reconhecidas as suas qualidades, se dispôs logo a colaborar com arte na cura do Quim.

A manobra supunha a colaboração do Zé Metade, que só acedeu, desconfiado que estava do tio Borges, quando ameaçaram fechá-lo durante uma tarde inteira com o Quim na casa da Gateira.

– Bom, tá bem – acabou por anuir. – Mas se for eu a levar com a telha vocês pagam-nas, hã?

Ao outro dia, que era domingo, três vultos esgueiravam-se pelos telhados, por cima do prédio da capelista.

O Zé Metade, postado no sítio que lhe havia sido indicado, chamava de lá o Quim.

– Ó Quim, Quim, anda cá, homem, conta lá outra vez como é que foi o teu desastre, pá!

O Quim acercou-se, radiante, e desatou logo a contar:

– Rasneigo saravat miriosha…

Com um olho no beiral, de onde o tio Borges, debruçado e seguro pelo Zeca, lhe fazia sinais, e outro no Quim, que desfiava a sua história, o Zé Metade tentava orientar o paciente para o lugar certo da operação. Ora aproximava a sua carreta, ora a afastava, ora lhe dava uma volta de tantos ou tantos graus. E o Quim acompanhava-lhe os movimentos, procurando instintivamente os olhos do interlocutor.

Vistos do telhado, os movimentos do par assemelhavam-se a uma estranha dança, muito feita de deslocações miúdas. Por várias vezes o Quim passou pelo ponto previamente assinalado com uma cruz de giz, mas não deu tempo a que lá de cima o tio Borges agisse com precisão.

Nisto, o Zé Metade disse para o Quim, num berro:

– Espera aí, não estás a ouvir nada?

O Quim suspendeu os gestos e ficou-se parado à escuta.

Foi o momento.

O tio Borges, lá de cima, balanceou uma telha nas mãos, fez pontaria com um olho fechado e – toclop! – veio a telha dar exactamente no lado direito da cabeça do Quim, que logo caiu desmaiado.

 – Uf! – disse o Zé Metade, limpando o suor do rosto.

Não tardou a ambulância, e o Quim foi levado para o banco do hospital no meio de um buzinar estridente.

À tardinha, os habitantes do Beco viram-no aproximar-se, de novo com a cabeça enrodilhada em ligaduras. E logo acorreram:

– ‘Tão Quim, isso vai melhor? Como é que vai essa bizarria, homem?

 Mas o Quim olhou-os com um ar assarapantado e disse:

– Não percebo nada do que vocês dizem, caramba. ‘Tão a mangar comigo, ou quê?

Os três amigos da ideia regozijaram-se muito a princípio, porque o Quim já falava de novo o português. Mas logo esmoreceram, ao perceber que o Quim desta vez não entendia nada do que lhe diziam, como se todos falassem em língua estranha.

E era assim:

As pessoas perguntavam: ‘Tão, Quim? E ele ouvia: Sovonov, Quim? As pessoas perguntavam: ‘Tão isso ainda te dói? E ele percebia: Sovonov gabait nheid zwa?

Enquanto um grupo desconcertado rodeava o Quim, que barafustava de sobrolho derribado, o Zeca da Carris e o Andrade afastaram-se, embaraçados.

O Andrade ainda arriscou:

– Olha lá, e se desta vez lhe déssemos uma porrada mesmo a meio da nuca? Podia ser que resultasse…

– Cala-te daí! – respondeu o Zeca. – O melhor é que ninguém saiba do que se passou, cá por coisas.

Aos poucos, o Quim foi-se acostumando a conhecer a linguagem dos gestos.

Quem de nada soubesse tomá-lo-ia por mudo.

Excerto do livro "Crónicas Algarvias", de Manuel da Fonseca/ Отрывок из книги "Хроники Алгарве", Мануэля да Фонсеки

Здесь должен был быть пост об Алгарве с моими фотографиями, впечатлениями о пляжах, неземной красоты пейзажах, прекрасных людях и так далее. Вместе океана я вижу в окно футбольную площадку во дворе моего дома, вижу, как дети (среди них и мой сын) гоняют мяч, и размышляю о том, когда мрак с Донбасса опустится и на мой город.

Однако лето есть лето, плохие мысли не задерживаются. Вспоминается, например, Фернандо Пессоа: «Лучший способ путешествовать — это чувствовать». И еще он сказал: «Se imagino, vejo. Que mais faço eu se viajo? Só a fraqueza extrema da imaginação justifica que se tenha que deslocar para sentir.» Недостаток воображения гонит нас в путь, вот как.  

В любом случае, если уж пока не бывать нам в Алгарве, мы можем читать о нем. А у меня есть что почитать.

Автор книги «Хроники Алгарве» — Мануэль да Фонсека (1911—1993). Русскоязычный поиск выдает три Мануэля Фонсеки. Первый — Мануэль Деодоро да Фонсека, президент Бразилии в 19 веке, второй — Мануэль С. Фонсека, продюсер португальского кино (среди фильмов и такие известные, как «Амалия», «Частная жизнь Салазара»). А писателя Мануэля Фонсеку нужно очень хорошо поискать. 

Скорей всего, можно найти упоминания о его книге «Посеешь ветер», которая была переведена на русский. В советское время его переводили, так как он был не чужд коммунистических идей. Нужно сказать, я лично ничего не имею против коммунистических идей. Идеи не виноваты в том, что люди не умеют с ними обращаться. Люди вообще поганят все, к чему прикасаются, и в этом только их вина.

Некоторые думают, что у писателей, разделяющих коммунистические идеи, нет чувства юмора. И пишут они поэтому скучно. Всякие страдающие бедняки, ожиревшие богачи, и тому подобная скука. Но это неправда. Мануэль да Фонсека — тому подтверждение. Пишет он сочно, живо, ярко; умело жонглирует смешным и грустным, тонко чувствует момент излишней патетики и ловко меняет объект повествования. Никаких резких суждений, никаких полярностей, только то, что видит, только то, что впечатлило, привлекло внимание.

Хроники Алгарве — не художественная книга, а публицистическая. В нем нет сюжета, постоянных героев (кроме автора). Это летопись путешествия по Алгарве, предпринятого автором по заданию редакции. В каждом городке он останавливался на сутки, гулял, описывал местные достопримечательности и нравы жителей. Казалось бы, ничего особенного, но все 260 страниц книги читаются на одном дыхании благодаря мастерству автора, его искусству видеть и передавать увиденное, сдабривая все щедрым юмором и любовью к людям.

1968 год, Португалия — бедная страна, задворки Европы, Алгарве — южная провинция маленькой страны, и знаменитые сегодня на весь мир пляжи — тогда оставались полупустыми. Уверена, что книга Мануэля да Фонсеки внесла свой вклад в развитие туристического сектора экономики страны и сегодня мы имеем (то есть мы-то как раз и не имеем, а имеет Португалия, а мы можем ехать туда и наслаждаться) россыпь шикарных пляжей на южном португальском побережье. Хм, то есть пляжи-то всегда там были, и всегда они были прекрасными, только туристов почему-то не было. В общем, пора бросать это затянувшееся вступление и переходить к отрывку из книги, который я для вас приготовила.

Жду строгой критики, перевод не из простых, ибо несмотря на прозрачность фраз (ощущение, что пьешь воду, когда читаешь), сохранить эту легкость, ладность каждого слова очень трудно. При переводе одной фразы (предпоследней) мне пришлось советоваться с моими друзьями, переводчиками, мнение которых я очень уважаю. Поэтому если у читателей будут какие-то замечания, буду им рада, пишите.

Ага, простите мне еще одно отступление, помещаю сюда определение термина "бельведер" из русской и португальской Википедии. Не то чтобы я сомневалась в том, что мои читатели знают, что такое бельведер… Просто решила напомнить, на всякий случай, Потому что меня иногда раздражает высокомерие некоторых интеллектуалов, употребляющих в своих блогах особозаковыристые слова в полной уверенности, что все уважающие себя люди обязаны знать, что это такое.

Бельведе́р (от итал. belvedere — «прекрасный вид») — легкая постройка на возвышенном месте, позволяющая обозревать окрестности. Кроме отдельностоящей постройки, бельведером может называться надстройка над зданием, вышка.

Фото взято отсюда

Açoteia é um terraço no topo de um edifício, substituindo o telhado. Existe sobretudo nas casas algarvias e pode ter várias utilizações, desde o aproveitamento de águas à seca de frutos ou utilização como espaço de lazer. Na cidade de Olhão existem muitas açoteias. Foram os Árabes que introduziram este elemento arquitectónico.

Внимательный читатель заметил, что в португальской версии сразу дается ссылка именно на алгарвийские бельведеры, и даже сразу на город Ольян, как средоточие этих самых бельведеров. Собственно, об этом городе и идет речь в том отрывке, который я предлагаю вашему вниманию.

Вот этот город на карте:

Вопреки обыкновению, я не побрился. Все ради того, чтобы с утра побеседовать с местными жителями. И вот я ни свет ни заря иду в цирюльню. «Рассадник болтунов, и уж тем более — в Алгарве», думаю я. 

И напрасно. Парень в полной тишине точит лезвие и в том же духе приступает к делу, погруженный в свое искусство и безмолвие. Освежает — и ни словечка.

На выходе, после щедрых чаевых, в надежде завязать беседу о красотах Ольяна, я осторожно произношу:

— Пожалуйста, не могли бы вы показать мне место, откуда видны дома с бельведером?

Парень — воплощенная черствость.

— Я не знаю.

— Вы местный?

— Местный. Но меня это никогда не интересовало. Мне есть чем заняться.

На улице в мою сторону направляется хорошо одетый мужчина. Мягко останавливаю его.

— Пожалуйста, не могли бы вы сказать мне, откуда можно полюбоваться на дома с бельведером?

— Я не знаю...

— Вы местный?

— Местный-то местный, — отвечает он, все более удивляясь моим вопросам. — Прошу меня извинить, но тот факт, что я местный, вовсе не обязывает меня знать, откуда можно смотреть на бельведеры.

Хорошо одетый мужчина удаляется, бросая на меня косые взгляды.

Впереди, у ворот, какой-то старик, в кепке с ушами, пристегнутыми на макушке огромной кнопкой желтого цвета, с сигаретой в углу рта, старательно размещает на тачке большой ящик.

 — Пожалуйста, можете ли вы показать мне место,  с которого можно полюбоваться на дома с бельведером?

— Любоваться бельведерами... — Старик потрясен. — Ну, если вам так этого хочется... Ладно. Лучше всего, я так думаю, будет подняться на один, а с него уже смотреть на остальные.

— Да, правильно. Но я бы хотел смотреть на все сразу, вместе, с более высокой точки, понимаете?

— Зачем?

— Мне так хочется. Простите, а вы местный?

— Ну да! Родился и вырос тут, в Ольяне! — Когда он говорит, сигарета, приклеенная к нижней губе, приходит в волнение меж колючей щетины, а глаза под косматыми бровями сужаются, останавливая на мне пристальный взгляд. — Слушайте, мне скоро семьдесят стукнет, а такого отродясь не слыхивал!..

Плюет на ладони, растирает. Разворачивается, приподнимает резким движением тяжелый ящик. Наклоняется вперед. Толкает тачку. Качая головой, уходит прочь:

— Любоваться бельведерами с высоты... Бродят тут всякие. Наверх ему, видите ли, чего там смотреть-то?

Я настойчив. Захожу в почтовое отделение. Покупаю у девушки марку. Пока она отсчитывает сдачу, спрашиваю ее:

— Пожалуйста, не могли бы вы подсказать мне, откуда можно посмотреть на дома с бельведером?

— С церковной башни, это рядом, в конце проспекта.

— Вы  не местная, верно?

— Верно, — отвечает она с некоторым подозрением. — Откуда вы знаете?

— Догадался.

В церкви ремонт. На мой вопрос рабочий в алтаре, занеся над гвоздем молоток, повернул ко мне морщинистое, суровое лицо, с которым впору заново распять Христа, и молча указал мне на дверку под хорами, ведущую в башню.

Начинаю подниматься по лестнице.

И оригинал:

Sem me barbear, abri uma excepção, para começar o dia, ouvindo olhanenses: de manhãzinha, vou ao barbeiro. Ofício de faladores, ainda mais o há-de ser no Algarve, penso eu. Um engano. Mudo ao amolar da navalha, o homem assim continuou, concentrado na arte e taciturno. No escanhoar, nem uma palavra.

Antes de sair, após uma boa gorjeta, para puxar conversa, que me esclareça sobre os principais aspectos de Olhão, começo delicadamente assim:

— Pode indicar-me, se faz favor, um local de onde se vejam as açoteias?

Mas o homem é a secura em pessoa.

— Não sei.

— É de cá?

— Sou. Mas nunca me preocupei com isso. Tenho mais que fazer.

Na rua, um sujeito bem vestido avança na minha direcção. Paro-o delicadamente.

— Pode informar-me, por favor, um sítio de onde se vejam as açoteias?

— Não sei...

— É de cá?

— Lá ser, sou — responde-me o sujeito, cada vez mais admirado com as minhas perguntas. — Mas, há-de desculpar-me, pelo facto de ser daqui não tenho obrigação de saber de onde é que se vêem as açoteias.

O sujeito bem vestido afasta-se, mirando-me de lado.

Adiante, junto de um portão, um velho de boné de orelhas presas por enorme botão amarelo no alto da cabeça, cigarro posto ao canto da boca, ajeita laboriosamente um grande caixote em cima de um carro de mão.

— Pode indicar-me, se faz favor, um sítio de onde se vejam as açoteias?

— Ver as açoteias?.. — espanta-se o velho. — Se é isso que deseja... Bem. O melhor, acho eu, é pedir para subir a uma açoteia e, de lá, olhar para as outras.

— Certo. Mas eu queria vê-las de mais alto, abarcá-las em conjunto.

— Porquê?

— Gostava. O senhor é de cá?

— Sou, pois! Nascido e criado na vila de Olhão! — Enquanto fala, o cigarro agita-se, colado ao lábio inferior, entre os pêlos ásperos da barba crescida, e os olhos semicerrados sob as vastas sobrancelhas fitam-me. — Sabe uma coisa? Vou fazer setenta anos e é a primeira vez que oiço uma coisa dessas!..

Cospe nas palmas das mãos, esfrega-as. Curva-se, segura os varais do carro de mão, e levanta-o, num ímpeto, sob o peso do caixote. Atira-se para a frente, empurra o carro. Abanando a cabeça, começa a andar:

— Ver as açoteias de um sítio alto!.. Sempre aparece cada um. Que terá aquilo que ver lá de cima?

Persistente, entro nos Correios. Compro um selo a uma empregada. Enquanto recebo o troco, pergunto-lhe:

— Pode informar-me, por favor, um sítio de onde se vejam as açoteias?

— Da torre da igreja, aqui perto, ao fundo da avenida.

— A menina não é de cá, pois não?

— Não — diz-me ela, um tanto desconfiada. — Como sabe?

— Calculei.

A igreja está em obras. No altar, um operário ouve-me a pergunta e agarrando um prego e de martelo no ar, com o rosto enrugado, duro e azedo de quem vai pregar Cristo outra vez, aponta-me, sem uma palavra, a portinha, sob o coro, que dá acesso à torre.

Começo a subir as escadas.

Осталось пожелать моим дорогим читателям хорошего лета и отпуска, и до новых встреч!